Что, Анна Андреевна? а? Думала ли ты что-нибудь об этом? Экой богатый приз, канальство! Ну, признайся откровенно: тебе и во сне не виделось: просто из какой-нибудь городничихи и вдруг, фу ты, канальство, с каким дьяволом породнилась!
Совсем нет; я давно это знала. Это тебе в диковинку, потому что ты простой человек; никогда не видел порядочных людей.
Я сам, матушка, порядочный человек. Однако ж, право, как подумаешь, Анна Андреевна: какие мы с тобою теперь птицы сделались! А, Анна Андреевна? высокого полета, чорт побери! Постой же, теперь же я задам перцу всем этим охотникам подавать просьбы и доносы. Эй, кто там? А, это ты, Иван Карпович; призови-ко сюда, брат, купцов. Вот я их, каналий! Так жаловаться на меня! Вишь ты, проклятый иудейский народ. Постойте ж, голубчики! прежде я вас кормил до усов только, а теперь накормлю до бороды. Запиши всех, кто только ходил бить челом на меня, и вот этих больше всего писак, писак, которые закручивали им просьбы. Да объяви всем, чтобы знали: что вот, дискать, какую честь бог послал городничему, что выдает дочь свою не то, чтобы за какого-нибудь простого человека, а за такого, что и на свете еще не было, что может всё сделать, всё, всё, всё! Всем объяви, чтобы все знали. Кричи во весь народ, валяй в колокола, чорт возьми! Уж когда торжество, так торжество. Так вот как, Анна Андреевна, а? Как же мы теперь, где будем жить? здесь или в Питере?
Натурально, в Петербурге. Как можно здесь оставаться!
Ну, в Питере, так в Питере; а оно хорошо бы и здесь. Что, ведь я думаю, уже городничество тогда к чорту, а, Анна Андреевна?
Натурально, что за городничество!
Ведь оно, как ты думаешь, Анна Андреевна, теперь можно большой чин зашибить, потому что он запанибрата со всеми министрами и во дворец ездит; так поэтому может такое производство сделать, что со временем и в генералы влезешь. Как ты думаешь, Анна Андреевна: можно влезть в генералы?
Еще бы! конечно, можно.
А, чорт возьми, славно быть генералом! Кавалерию повесят тебе через плечо. А какую кавалерию лучше, Анна Андреевна? Красную или голубую?
Уж конечно голубую лучше.
Э? вишь чего захотела! Хорошо и красную. Ведь почему хочется быть генералом? Потому, что случится, поедешь куда-нибудь — фельдъегеря и адъютанты поскачут везде вперед: лошадей! И там на станциях никому не дадут, всё дожидается: все эти титулярные, капитаны, городничие, а ты себе и в ус не дуешь: обедаешь где-нибудь у губернатора, а там: стой, городничий! Хе, хе, хе , вот что, канальство, заманчиво!
Тебе всё такое грубое нравится. Ты должен помнить, что жизнь нужно совсем переменить, что твои знакомые будут не то что какой-нибудь судья-собачник, с которым ты ездишь травить зайцев, или Земляника; напротив, знакомые твои будут с самым тонким обращением: графы и все светские… только я, право, боюсь за тебя: ты иногда вымолвишь такое словцо, какого в хорошем обществе никогда не услышишь.
Что ж? ведь слово не вредит.
Да хорошо, когда ты был городничим. А там ведь жизнь совершенно другая.
Да; там, говорят, есть две рыбицы: ряпушка и корюшка, такие, что только слюнка потечет, как начнешь есть.
Ему всё бы только рыбки! Я не иначе хочу, чтоб наш дом был первый в столице, и чтоб у меня в комнате такое было амбре, чтоб нельзя было войти и нужно бы только этак зажмурить глаза. Ах! Как хорошо!
А! Здорово, соколики!
Здравия желаем, батюшка!
Что, голубчики, как поживаете? как товар идет ваш? Что, самоварники, аршинники, жаловаться? Архиплуты, протобестии, надувайлы мирские! жаловаться? Что? Много взяли? Вот, думают, так в тюрьму его и засадят!.. Знаете ли вы, семь чертей и одна ведьма вам в зубы, что…
Ах, боже мой, какие ты, Антоша, слова произносишь!
А, не до слов теперь! Знаете ли, что тот самый чиновник, которому вы жаловались, теперь женится на моей дочери? Что? А? Что теперь скажете? Теперь я вас… у!.. обманываете народ… Сделаешь подряд с казною, на сто тысяч надуешь ее, поставивши гнилого сукна, да потом пожертвуешь двадцать аршин, да и давай тебе еще награду за это? Да если б знали, так бы тебе… И брюхо сует вперед: он купец, его не тронь; мы, говорит, и дворянам не уступим. Да, дворянин… ах ты, рожа! дворянин учится наукам: его хоть и секут в школе, да за дело, чтоб он знал полезное. А ты что? начинаешь плутнями, тебя хозяин бьет за то, что не умеешь обманывать. Еще мальчишка, отче наша не знаешь, а уж обмериваешь, а как разодмет тебе брюхо, да набьешь себе карман, так и заважничал! Фу ты, какая невидаль! От того, что ты шестнадцать самоваров выдуешь в день, так от того и важничаешь? Да я плевать на твою голову и на твою важность!
Виноваты, Антон Антонович!
Жаловаться? А кто тебе помог сплутовать, когда ты строил мост и написал дерева на двадцать тысяч, тогда как его и на сто рублей не было? Я помог тебе, козлиная борода! Ты позабыл это. Я, показавши это на тебя, мог бы тебя также спровадить в Сибирь. — Что скажешь? а?
Богу виноваты, Антон Антонович. Лукавый попутал. И закаемся вперед жаловаться. Уж какое хошь удовлетворение, не гневись только!
Не гневись! Вот ты теперь валяешься у ног моих. Отчего? От того, что мое взяло, а будь хоть немножко на твоей стороне, так ты бы меня, каналья, втопал в самую грязь, еще бы и бревном сверху навалил.
Не погуби, Антон Антонович!
Не погуби! теперь: не погуби! А прежде что? Я бы вас… Ну, да бог простит! Полно! Я не памятозлобен; только теперь смотри, держи ухо востро! Я выдаю дочку не за какого-нибудь простого дворянина. Чтоб поздравление было… понимаешь? Не то чтоб отбояриться каким-нибудь балычком или головою сахару… ну, ступай с богом.
Верить ли слухам, Антон Антонович? к вам привалило необыкновенное счастие.
Имею честь поздравить с необыкновенным счастием. Я душевно обрадовался, когда услышал. Анна Андреевна! Марья Антоновна!
Антона Антоновича поздравляю, да продлит бог жизнь вашу и новой четы и даст вам потомство многочисленное, внучат и правнучат, Анна Андреевна! Марья Антоновна!
Имею честь поздравить Антона Антоновича! Анна Андреевна! Марья Антоновна
Душевно поздравляю вас, Анна Андреевна, с новым счастием.
Имею честь поздравить, Анна Андреевна! Марья Антоновна! Имею честь поздравить.
Имею честь поздравить.
Антон Антонович! Имею честь поздравить.
С благополучным происшествием!
Анна Андреевна!
Анна Андреевна!
Марья Антоновна! честь имею поздравить. Вы будете в большом, большом счастии, в золотом платье ходить и деликатные разные супы кушать, очень забавно будете проводить время.
Марья Антоновна, имею честь поздравить! Дай бог вам всякого богатства, червонцев и сынка-с эдакого маленького, вон ентакого-с , чтоб можно было на ладоньку посадить. Да-с: всё будет мальчишка кричать: уа! уа! уа!
Имею честь…
Поздравляю вас, Анна Андреевна! А я так, право, обрадовалась; говорят мне: Анна Андреевна выдает дочку. — Ах, боже мой! думаю себе, и так обрадовалась, что говорю мужу: послушай, Луканчик: вот какое счастие Анне Андреевне! ну, думаю себе, слава богу, и говорю ему: я так восхищена, что сгораю нетерпением изъявить лично Анне Андреевне… Ах, боже мой, думаю себе: Анна Андреевна именно ожидала хорошей партии для своей дочери, а вот теперь такая судьба: именно так сделалось, как она хотела, и так, право, обрадовалась, что не могла говорить. Плачу, плачу, вот просто рыдаю. Уже Лука Лукич говорит: отчего ты, Настинька, рыдаешь? Луканчик, говорю, я и сама не знаю, слезы так вот рекой и льются.
Покорнейше прошу садиться, господа. Эй, Мишка, принеси сюда побольше стульев.
Имею честь поздравить вас, ваше высокоблагородие, и пожелать благоденствия на многие лета.
Спасибо, спасибо! Прошу садиться, господа!
Но скажите, пожалуста, Антон Антонович, каким образом всё это началось: постепенный ход всего дела.
Ход дела чрезвычайный: изволил собственнолично сделать предложение.
Очень почтительным и самым тонким образом. Всё чрезвычайно хорошо говорил; говорит: «Я, Анна Андреевна, из одного только уважения к вашим достоинствам…» И такой прекрасный, воспитанный человек, самых благороднейших правил. «Мне, верите ли, Анна Андреевна, мне жизнь копейка; я только потому, что уважаю ваши редкие качества».
Ах, маминька! ведь это он мне говорил.
Перестань, ты ничего не знаешь, и не в свое дело не мешайся! «Я, Анна Андреевна, изумляюсь…» В таких лестных рассыпался словах… и когда я хотела сказать: мы никак не смеем надеяться на такую честь, он вдруг упал на колени и таким самым благороднейшим образом: «Анна Андреевна! не сделайте меня несчастнейшим! согласитесь отвечать моим чувствам, не то я смертью окончу жизнь свою».
Право, маминька, он обо мне это говорил.
Да, конечно… и об тебе было, я ничего этого не отвергаю.
И так даже напугал; говорил, что застрелится. Застрелюсь, застрелюсь, говорит.
Скажите пожалуста!
Экая штука!
Вот подлинно, судьба уж так вела.
Не судьба, батюшка, судьба индейка; заслуги привели к тому. Этакой свинье лезет всегда в рот счастье.
Я, пожалуй, Антон Антонович, продам вам того кобелька, которого торговали.
Нет: мне теперь не до кобельков.
Ну, не хотите, на другой собаке сойдемся.
Ах, как, Анна Андреевна, я рада вашему счастию! Вы не можете себе представить.
Где ж теперь, позвольте узнать, находится именитый гость? Я слышал, что он уехал зачем-то.
Да, он отправился на один день, по весьма важному делу.
К своему дяде, чтоб испросить благословения.
Испросить благословения; но завтра же… Много благодарен! но завтра же и назад…
Здравия желаем, ваше высокоблагородие!
Сто лет и куль червонцев!
Продли бог на сорок сороков!
Чтоб ты пропал!
Чорт тебя побери!
Покорнейше благодарю! И вам того ж желаю.
Мы теперь в Петербурге намерены жить. А здесь, признаюсь, такой воздух… деревенский уж слишком!.. признаюсь, большая неприятность… Вот и муж мой… он там получит генеральский чин.
Да, признаюсь, господа, я, чорт возьми, очень хочу быть генералом.
И дай бог получить.
От человека невозможно; а от бога всё возможно.
Большому кораблю большое плаванье.
По заслугам и честь.
Вот выкинет штуку, когда в самом деле сделается генералом! Вот уж кому пристало генеральство, как корове седло! Ну, брат, нет, до этого еще далека песня. Тут и почище тебя есть, а до сих пор еще не генералы.
Эка, чорт возьми, уж и в генералы лезет. Чего доброго, может и будет генералом. Ведь у него важности, лукавый не взял бы его, довольно. Тогда, Антон Антонович, и нас не позабудьте.
И если что случится: например, какая-нибудь надобность по делам, не оставьте покровительством.
В следующем году повезу сынка в столицу на пользу государства, так сделайте милость, окажите ему вашу протекцию, заступите сиротке место отца.
Я готов с своей стороны, готов стараться.
Ты, Антоша, всегда готов обещать. Во-первых, тебе не будет времени думать об этом. И как можно, и с какой стати себя обременять этакими обещаниями?
Почему ж, душа моя: иногда можно.
Можно, конечно, да ведь не всякой же мелузге оказывать покровительство.
Вы слышали, как она трактует нас?
Да, она такова всегда была; я её знаю: посади её за стол, она и ноги свои…
Удивительное дело, господа! Чиновник, которого мы приняли за ревизора, был не ревизор.
Как не ревизор?
Совсем не ревизор, я узнал это из письма.
Что вы? что вы? из какого письма?
Да из собственного его письма. Приносят ко мне на почту письмо. Взглянул на адрес, вижу: в Почтамтскую улицу. Я так и обомлел. Ну, думаю себе, верно нашел беспорядки по почтовой части и уведомляет начальство. Взял да и распечатал.
Как же вы?..
Сам не знаю: неестественная сила побудила. Призвал было уже курьера с тем, чтобы отправить его с эштафетой, — но любопытство такое одолело, какого еще никогда не чувствовал. Не могу, не могу, слышу, что не могу, тянет, так вот и тянет. В одном ухе так вот и слышу: ей, не распечатывай, пропадешь, как курица; а в другом словно бес какой шепчет: распечатай, распечатай! распечатай! И как придавил сургуч — по жилам огонь, а распечатал — мороз, ей богу мороз. И руки дрожат, и всё помутилось.
Да как же вы осмелились распечатать письмо такой уполномоченной особы?
В том-то и штука, что он и не уполномоченный и не особа!
Что ж он, по-вашему, такое?
Ни сё, ни то; чорт знает что такое.
Как ни сё, ни то? Как вы смеете назвать его ни тем, ни сем, да еще и чорт знает чем? Я вас под арест…
Кто? Вы?
Да, я.
Коротки руки.
Знаете ли, что он женится на моей дочери, что я сам буду вельможа, что я в самую Сибирь законопачу.
Эх, Антон Антонович! что Сибирь? Далеко Сибирь. Вот лучше я вам прочту. Господа! Позвольте прочитать письмо?
Читайте, читайте!
«Спешу уведомить тебя, душа Тряпичкин, какие со мной чудеса. На дороге обчистил меня кругом пехотный капитан, так что трактирщик хотел уже было посадить в тюрьму, как вдруг по моей петербургской физиономии и по костюму весь город принял меня за генерал-губернатора. И я теперь живу у городничего, жуирую, волочусь напропало за его женой и дочкой; не решился только, с которой начать, думаю, прежде с матушки, потому что, кажется, готова сейчас на все услуги… Помнишь, как мы с тобой бедствовали, обедали на широмыжку и как один раз, было, кандитор схватил меня за воротник по поводу съеденных пирожков на счет доходов аглицкого короля; теперь совсем другой оборот. Все мне дают взаймы сколько угодно. Оригиналы страшные. От смеху ты бы умер. Ты, я знаю, пишешь статейки: помести их в свою литературу. Во-первых: городничий — глуп, как сивый мерин…»
Не может быть! Там нет этого.
Читайте сами!
«Как сивый мерин». Не может быть, вы это сами написали.
Как же бы я стал писать?
Читайте!
Читайте.
«Городничий глуп, как сивый мерин…»
О, чорт возьми! Нужно еще повторять! Как будто оно там и без того не стоит.
Хм… хм… хм… хм… «сивый мерин. Почтмейстер тоже добрый человек…» Ну, тут обо мне тоже он неприлично выразился.
Нет, читайте!
Да к чему ж?..
Нет, чорт возьми, когда уж читать, так читать! Читайте всё!
Позвольте, я прочитаю. «Почтмейстер точь в точь департаментский сторож Михеев; должно быть, также, подлец, пьет горькую».
Ну, скверный мальчишка, которого надо высечь: больше ничего!
«Надзиратель над богоугодным заведе… и… и… и…»
А что ж вы остановились?
Да нечеткое перо… впрочем, видно, что негодяй.
Дайте мне! Вот у меня, я думаю, получше глаза.
Нет, это место можно пропустить, а там дальше разборчиво.
Да, позвольте, уж я знаю.
Прочитать я и сам прочитаю, далее, право, всё разборчиво.
Нет, всё читайте! Ведь прежде всё читано.
Отдайте, Артемий Филипович! Отдайте письмо. Читайте!
Сейчас. Вот позвольте… вот отсюда читайте.
Читайте! Читайте! Вздор, всё читайте!
«Надзиратель за богоугодным заведением Земляника: совершенная свинья в ермолке».
И не остроумно! Свинья в ермолке! Где ж свинья бывает в ермолке?
«Смотритель училищ протухнул насквозь луком».
Ей богу, и в рот никогда не брал луку.
Слава богу, хоть по крайней мере обо мне нет.
«Судья…»
Вот тебе на! Господа, я думаю, что письмо длинно. Да и чорт ли в нем: дрянь этакую читать.
Нет!
Нет, читайте!
Нет, уж читайте!
«Судья Ляпкин-Тяпкин в сильнейшей степени моветон…» должно быть французское слово.
А чорт его знает, что оно значит! Еще хорошо, если только мошенник, а может быть и того еще хуже.
«А впрочем, народ гостеприимный и добродушный. Прощай, душа Тряпичкин. Я сам, по примеру твоему, хочу заняться литературой. Скучно, брат, так жить, хочешь наконец пищи для души. Вижу: точно, нужно чем-нибудь высоким заняться. Пиши ко мне в Саратовскую губернию, а оттуда в деревню Подкатиловку. Его благородию, милостивому государю, Ивану Васильевичу Тряпичкину, в Санкт-Петербурге, в Почтамтскую улицу, в доме под нумером девяносто седьмым, поворотя на двор, в третьем этаже направо».
Какой репримант неожиданный!
Вот когда зарезал, так зарезал! Убит, убит, совсем убит! Ничего не вижу. Вижу какие-то свиные рылы, вместо лиц; а больше ничего… Воротить, воротить его!
Куды воротить! Я, как нарочно, приказал смотрителю дать самую лучшую тройку; чорт угораздил дать и вперед предписанье.
Вот уж точно, вот беспримерная конфузия!
Однако ж, чорт возьми, господа! Он у меня взял триста рублей взаймы.
У меня тоже триста рублей.
Ох! И у меня триста рублей.
У нас с Петром Ивановичем шестьдесят пять-с на ассигнации-с. Да-с.
Как же это, господа? как это, в самом деле, мы так оплошали.
Как я? Нет, как я, старый дурак! Выжил, глупый баран, из ума!.. Тридцать лет живу на службе; ни один купец, ни подрядчик не мог провести; мошенников над мошенниками обманывал, пройдох и плутов таких, что весь свет готовы обворовать, поддевал на уду; трех губернаторов обманул!.. что губернаторов! нечего и говорить про губернаторов…
Но это не может быть, Антоша: он обручился с Машенькой…
Обручился! кукиш с маслом — вот тебе обручился! Лезет мне в глаза с обрученьем!.. Вот смотрите, смотрите, весь мир, всё христианство, все смотрите, как одурачен городничий! Дурака ему, дурака, старому подлецу! Эх ты, толстоносый! Сосульку, тряпку принял за важного человека! Вон он теперь по всей дороге заливает, колокольчиком! Разнесет по всему свету историю; мало того что пойдешь в посмешище — найдется щелкопёр, бумагомарака, в комедию тебя вставит. Вот что обидно: чина, званья не пощадит, и будут все скалить зубы и бить в ладоши. Чему смеетесь? над собою смеетесь!.. Эх вы!.. Я бы всех этих бумагомарак! У! Щелкопёры, либералы проклятые! Чортово семя! Узлом бы вас всех завязал, в муку бы стер вас всех, да чорту в подкладку! В шапку туды ему!.. До сих пор не могу придти в себя. Вот подлинно если бог хочет наказать, так отнимет прежде разум. Ну, что было в этом вертопрахе похожего на ревизора? Ничего не было. Вот просто ни на полмизинца не было похожего — и вдруг все: Ревизор! Ревизор! Ну, кто первый выпустил, что он ревизор? Отвечайте.
Уж как это случилось, хоть убей, не могу объяснить. Точно туман какой-то ошеломил, чорт попутал.
Да кто выпустил, вот кто выпустил: эти молодцы!
Ей-ей, не я, и не думал…
Я ничего, совсем ничего…
Конечно, вы!
Разумеется. Прибежали, как сумасшедшие из трактира: «Приехал, приехал и денег не плотит…» Нашли важную птицу!
Натурально, вы! Сплетники городские, лгуны проклятые!
Чтоб вас чорт побрал с вашим ревизором и рассказами.
Только рыскаете по городу, да смущаете всех, трещотки проклятые, сплетни сеете, сороки короткохвостые.
Пачкуны проклятые!
Колпаки!
Сморчки короткобрюхие!
Ей богу, это не я, это Петр Иванович
Э, нет, Петр Иванович, вы ведь первые того…
А вот и нет; первые-то были вы.
Приехавший по именному повелению из Петербурга чиновник требует вас сей же час к себе. Он остановился в гостиннице.