Ради бога, господа, скорее в кружок, да побольше порядку! Бог с ним: и во дворец ездит, и государственный совет распекает! Стройтесь на военную ногу, непременно на военную ногу! Вы, Петр Иванович, забегите с этой стороны, а вы, Петр Иванович, станьте вот тут.
Воля ваша, Аммос Федорович, нам нужно бы кое-что предпринять.
А что именно?
Ну, известно что.
Подсунуть?
Ну да, хоть и подсунуть.
Опасно, черт возьми! раскричится: государственный человек. А разве в виде приношенья со стороны дворянства на какой-нибудь памятник?
Или же: «вот, мол, пришли по почте деньги, неизвестно кому принадлежащие».
Смотрите, чтобы он вас по почте не отправил куды-нибудь подальше. Слушайте: эти дела так не делаются в благоустроенном государстве. Зачем нас здесь целый эскадрон? Представиться нужно поодиночке, да между четырех глаз и того… как там следует — чтобы и уши не слыхали. Вот как в обществе благоустроенном делается! Ну, вот вы, Аммос Федорович, первый и начните.
Так лучше ж вы: в вашем заведении высокий посетитель вкусил хлеба.
Так уж лучше Луке Лукичу, как просветителю юношества.
Не могу, не могу, господа. Я, признаюсь, так воспитан, что, заговори со мною одним чином кто-нибудь повыше, у меня просто и души нет и язык как в грязь завязнул. Нет, господа, увольте, право увольте!
Да, Аммос Федорович, кроме вас, некому. У вас что ни слово, то Цицерон с языка слетел.
Что вы! что вы: Цицерон! Смотрите, что выдумали! Что иной раз увлечешься, говоря о домашней своре или гончей ищейке…
Нет, вы не только о собаках, вы и о столпотворении… Нет, Аммос Федорович, не оставляйте нас, будьте отцом нашим!.. Нет, Аммос Федорович!
Отвяжитесь, господа!
Ой, Петр Иванович, Петр Иванович! наступили на ногу!
Отпустите, господа, хоть душу на покаяние — совсем прижали!
Я, кажется, всхрапнул порядком. Откуда они набрали таких тюфяков и перин? даже вспотел. Кажется, они вчера мне подсунули чего-то за завтраком: в голове до сих пор стучит. Здесь, как я вижу, можно с приятностию проводить время. Я люблю радушие, и мне, признаюсь, больше нравится, если мне угождают от чистого сердца, а не то чтобы из интереса. А дочка городничего очень недурна, да и матушка такая, что еще можно бы… Нет, я не знаю, а мне, право, нравится, такая жизнь.
Боже, боже! Вынеси благополучно; так вот коленки и ломает. Имею честь представиться: судья здешнего уездного суда, коллежский асессор Ляпкин-Тяпкин.
Прошу садиться. Так вы здесь судья?
С восемьсот шестнадцатого был избран на трехлетие по воле дворянства и продолжал должность до сего времени.
А выгодно, однако же, быть судьею?
За три трехлетия представлен к Владимиру четвертой степени с одобрения со стороны начальства. А деньги в кулаке, да кулак-то весь в огне.
А мне нравится Владимир. Вот Анна третьей степени уже не так.
Господи боже! Не знаю, где сижу. Точно горячие угли под тобою.
Что это у вас в руке?
Ничего-с.
Как ничего? Я вижу, деньги упали.
Никак нет-с. О боже, вот я уже и под судом! И тележку подвезли схватить меня!
Да, это деньги.
Ну, все кончено — пропал! пропал!
Знаете ли что? дайте их мне взаймы.
Как же-с, как же-с… с большим удовольствием. Ну, смелее, смелее! Вывози, пресвятая матерь!
Я, знаете, в дороге издержался: то да се… Впрочем, я вам из деревни сейчас их пришлю.
Помилуйте, как можно! и без этого такая честь… Конечно, слабыми моими силами, рвением и усердием к начальству… постараюсь заслужить… Не смею более беспокоить своим присутствием. Не будет ли какого приказанья?
Какого приказанья?
Я разумею, не дадите ли какого приказанья здешнему уездному суду?
Зачем же? Ведь мне никакой нет теперь в нем надобности.
Ну, город наш!
Судья — хороший человек.
Имею честь представиться: почтмейстер, надворный советник Шпекин.
А, милости просим. Я очень люблю приятное общество. Садитесь. Вы ведь здесь всегда живете?
Так точно-с.
А мне нравится здешний городок. Конечно, не так многолюдно — ну что ж? Ведь это не столица. Не правда ли, ведь это не столица?
Совершенная правда.
Ведь это только в столице бонтон и нет провинциальных гусей. Как ваше мнение, не так ли?
Так точно-с. А он, однако ж, ничуть не горд; обо всем расспрашивает.
А ведь, однако ж, признайтесь, ведь и в маленьком городке можно прожить счастливо?
Так точно-с.
По моему мнению, что нужно? Нужно только, чтобы тебя уважали, любили искренне, — не так ли?
Совершенно справедливо.
Я, признаюсь, рад, что вы одного мнения со мною. Меня, конечно, назовут странным, но уж у меня такой характер. А попрошу-ка я у этого почтмейстера взаймы! Какой странный со мною случай: в дороге совершенно поиздержался. Не можете ли вы мне дать триста рублей взаймы?
Почему же? почту за величайшее счастие. Вот-с, извольте. От души готов служить.
Очень благодарен. А я, признаться, смерть не люблю отказывать себе в дороге, да и к чему? Не так ли?
Так точно-с. Не смея долее беспокоить своим присутствием… Не будет ли какого замечания по части почтового управления?
Нет, ничего.
Почтмейстер, мне кажется, тоже очень хороший человек. По крайней мере, услужлив. Я люблю таких людей.
Имею честь представиться: смотритель училищ, титулярный советник Хлопов.
А, милости просим. Садитесь, садитесь. Не хотите ли сигарку?
Вот тебе раз! Уж этого никак не предполагал. Брать или не брать?
Возьмите, возьмите; это порядочная сигарка. Конечно не то, что в Петербурге. Там, батюшка, я куривал сигарочки по двадцати пяти рублей сотенка, просто ручки потом себе поцелуешь, как выкуришь. Вот огонь, закурите.
Да не с того конца.
Чорт побери всё! Сгубила проклятая робость!
Вы, как я вижу, не охотник до сигарок. А я признаюсь: это моя слабость. Вот еще насчет женского полу, никак не могу быть равнодушен. Как вы? Какие вам больше нравятся, брюнетки или блондинки?
Нет, скажите откровенно, брюнетки или блондинки?
Не смею знать.
Нет, нет, не отговаривайтесь. Мне хочется узнать непременно ваш вкус.
Осмелюсь доложить… Ну, и сам не знаю, что говорю.
А! А! Не хотите сказать. Верно, уж какая-нибудь брюнетка сделала вам маленькую загвоздочку. Признайтесь, сделала?
А! А! Покраснели, видите, видите! Отчего ж вы не говорите?
Оробел, ваше бла… преос… сият… Продал проклятый язык, продал!
Оробели? А в моих глазах точно есть что-то такое, что внушает робость. По крайней мере я знаю, что ни одна женщина не может их выдержать; не так ли?
Так точно-с.
Вот со мной престранный случай: в дороге совсем издержался. Не можете ли вы мне дать триста рублей взаймы?
Вот-те штука, если нет! Есть, есть.
Покорнейше благодарю.
Не смею долее беспокоить присутствием.
Прощайте.
Ну, слава богу! Авось не заглянет в классы.
Имею честь представиться: попечитель богоугодных заведений, надворный советник Земляника.
Здравствуйте, прошу покорно садиться.
Имел честь сопровождать вас и принимать лично во вверенных моему смотрению богоугодных заведениях.
А, да! Помню. Вы очень хорошо угостили завтраком.
Рад стараться на службу отечеству.
Я, признаюсь, это моя слабость: люблю хорошую кухню. Скажите, пожалуста, мне кажется, как будто бы вчера вы были немножко ниже ростом, не правда ли?
Очень может быть. Могу сказать, что не жалею ничего и ревностно исполняю службу. Вот здешний почтмейстер совершенно ничего не делает: все дела в большом запущении, посылки задерживаются… извольте сами нарочно разыскать. Судья тоже, который только что был пред моим приходом, ездит только за зайцами, в присутственных местах держит собак, и поведения, если признаться пред вами, конечно для пользы отечества, я должен это сделать, хотя он мне родня и приятель, поведения самого предосудительного: здесь есть один помещик Добчинский, которого вы изволили видеть, и как только этот Добчинский куда-нибудь выйдет из дому, то он там уж и сидит у жены его, я присягнуть готов… и нарочно посмотрите на детей: ни одно из них не похоже на Добчинского, но все, даже девочка маленькая, как вылитый судья.
Скажите пожалуста! А я никак этого не думал.
Вот и смотритель здешнего училища. Я не знаю, как могло начальство поверить ему такую должность. Он хуже, чем якобинец, и такие внушает юношеству неблагонамеренные правила, что даже выразить трудно. Не прикажете ли, я всё это изложу лучше на бумаге?
Хорошо, хоть на бумаге. Мне очень будет приятно. Я, знаете, эдак люблю в скучное время прочесть что-нибудь забавное… Как ваша фамилия? Я всё позабываю.
Земляника.
А, да, Земляника. И что ж, скажите пожалуста, есть у вас детки?
Как же-с, пятеро; двое уже взрослых.
Скажите: взрослых! а как они… как они того?..
То есть не изволите ли вы спрашивать, как их зовут?
Да, как их зовут?
Николай, Иван, Елизавета, Марья и Перепетуя.
Это хорошо.
Не смея беспокоить своим присутствием, отнимать времени, определенного на священные обязанности…
Нет, ничего. Это всё очень смешно, что вы говорили. Пожалуста и в другое тоже время… Я это очень люблю. : Ей вы! как вас? я всё позабываю, как ваше имя и отчество.
Артемий Филипович.
Сделайте милость, Артемий Филипович, со мной странный случай: в дороге совершенно издержался. Нет ли у вас денег взаймы рублей четыреста?
Есть.
Скажите, как кстати. Покорнейше вас благодарю.
Имею честь представиться: житель здешнего города, Петр Иванов сын, Бобчинский.
Помещик Петр Иванов сын, Добчинский.
А, да я уж вас видел. Вы, кажется, тогда упали; что, как ваш нос?
Слава богу! не извольте беспокоиться: присох, теперь совсем присох.
Хорошо, что присох. Я рад… Денег нет у вас?
Денег? как денег?
Взаймы рублей тысячу.
Такой суммы, ей богу, нет. А нет ли у вас, Петр Иванович?
При мне-с не имеется. Потому что деньги мои, если изволите знать, положены в приказ общественного призрения.
Да, ну если тысячи нет, так рублей сто.
У вас, Петр Иванович, нет ста рублей? У меня всего сорок ассигнациями.
Двадцать пять рублей всего.
Да вы поищите-то получше, Петр Иванович! У вас там, я знаю, в кармане-то с правой стороны прореха, так в прореху-то верно как-нибудь запали.
Нет, право, и в прорехе нет.
Ну, всё равно. Я ведь только так. Хорошо, пусть будет шестьдесят пять рублей. Это всё равно.
Я осмеливаюсь попросить вас относительно одного очень тонкого обстоятельства.
А что это?
Дело очень тонкого свойства-с: старший-то сын мой, изволите видеть, рожден мною еще до брака.
Да?
То есть оно так только говорится, а он рожден мною так совершенно, как бы и в браке, и всё это, как следует, я завершил потом законными-с узами супружества-с. Так я, изволите видеть, хочу, чтоб он теперь уже был совсем то есть законным моим сыном-с и назывался бы так, как я: Добчинский-с.
Хорошо, пусть называется! Это можно.
Я бы и не беспокоил вас, да жаль насчет способностей. Мальчишка-то этакой… большие надежды подает: наизусть стихи разные расскажет и, если где попадет ножик, сейчас сделает маленькие дрожечки так искусно, как фокусник-с. Вот и Петр Иванович знает.
Да, большие способности имеет.
Хорошо, хорошо: я об этом постараюсь, я буду говорить… я надеюсь… всё это будет сделано, да, да. Не имеете ли и вы чего-нибудь сказать мне?
Как же, имею очень нижайшую просьбу.
А что, о чем?
Я прошу вас покорнейше, как поедете в Петербург, скажите всем там вельможам разным: сенаторам и адмиралам, что вот, ваше сиятельство, или превосходительство, живет в таком-то городе Петр Иванович Бобчинский. Так и скажите: живет Петр Иванович Бобчинский.
Очень хорошо.
Да если этак и государю придется, то скажите и государю, что вот, мол, ваше императорское величество, в таком-то городе живет Петр Иванович Бобчинский.
Очень хорошо.
Извините, что так утрудили вас своим присутствием.
Извините, что так утрудили вас своим присутствием.
Ничего, ничего. Мне очень приятно.
Здесь много чиновников. Мне кажется, однако ж, они меня принимают за государственного человека. Верно, я вчера им подпустил пыли. Экое дурачье! напишу-ка я обо всем в Петербург к Тряпичкину. Он пописывает статейки. Пусть-ка он их общелкает хорошенько. Эй, Осип! подай мне бумагу и чернилы! А уж Тряпичкину точно, если кто попадет на зубок, — берегись, отца родного не пощадит для словца и деньгу тоже любит. Впрочем, чиновники эти добрые люди: это с их стороны хорошая черта, что они мне дали взаймы. Пересмотрю нарочно, сколько у меня денег. Это от судьи триста. Это от почтмейстера триста, шестьсот, семьсот, восемьсот… какая замасленная бумажка! Восемьсот, девятьсот!.. Ого! за тысячу перевалило… Ну-ка теперь, капитан! Ну-ка, попадись-ка ты мне теперь. Посмотрим, кто кого!
Ну что, видишь, дурак, как меня угощают и принимают!
Да, слава богу! только знаете что, Иван Александрович?
А что?
Уезжайте отсюда. Ей богу уже пора.
Вот вздор! зачем?
Да так. Бог с ними со всеми! Погуляли здесь два денька, ну — и довольно. Что с ними долго связываться? Плюньте на них! неровен час: какой-нибудь другой наедет. Ей богу, Иван Александрович! а лошади тут славные: так бы закатили!..
Нет. Мне еще хочется пожить здесь. Пусть завтра.
Да что завтра! Ей богу поедем, Иван Александрович. Оно хоть и большая тут честь вам, да всё, знаете, лучше уехать скорее… Ведь вас, право, за кого-то другого приняли, и батюшка будет гневаться за то, что так замешкались… так бы, право, закатили славно! А лошадей бы важных здесь дали.
Ну хорошо. Отнеси только наперед это письмо, пожалуй вместе и подорожную возьми. Да зато смотри, чтоб лошади хорошие были. Ямщикам скажи, что я буду давать по целковому; чтобы так, как фельдъегеря катили! и песни бы пели!.. Воображаю, Тряпичкин умрет со смеху…
Я, сударь, отправлю его с человеком здешним, а сам лучше буду укладываться, чтоб не прошло понапрасну время.
Хорошо. Принеси только свечу.
Эй, послушай, брат! Отнесешь письмо на почту, и скажи почтмейстеру, чтоб он принял без денег, да скажи, чтоб сейчас привели к барину самую лучшую тройку, курьерскую; а прогону, скажи, барин не плотит. Прогон, мол, скажи, казенный. Да чтоб всё живее, а не то, мол, барин сердится. Стой, еще письмо не готово.
Любопытно знать: где он теперь живет — в Почтамтской или Гороховой. Он ведь тоже любит часто переезжать с квартиры и не доплачивать. Напишу наудалую в Почтамтскую.
На, отнеси.
Допустите, батюшка! Вы не можете не допустить. Мы за делом пришли.
Пошел, пошел! Не принимает, спит.
Что там такое, Осип? Посмотри, что за шум.
Купцы какие-то хотят войти, да не допускает квартальный. Машут бумагами, верно, вас хотят видеть.
А что вы, любезные?
К твоей милости прибегаем. Прикажи, государь, просьбу принять.
Впустите их, впустите! Пусть идут, Осип, скажи им: пусть идут.
«Его высокоблагородному светлости господину финансову от купца Абдулина»… Чорт знает что: и чина такого нет!
А что вы, любезные?
Челом бьем вашей милости.
А что вам угодно?
Не губи, государь! Обижательство терпим совсем понапрасну.
От кого?
Да всё от городничего здешнего. Такого городничего никогда еще, государь, не было. Такие обиды чинит, что описать нельзя. Постоем совсем заморил, хоть в петлю полезай. Не по поступкам поступает. Схватит за бороду, говорит: «Ах ты, татарин!» Ей богу! Если бы, то есть, чем-нибудь не уважали его; а то мы уж порядок всегда исполняем: что следует на платья супружнице его и дочке — мы против этого не стоим. Нет, вишь ты, ему всего мало — ей, ей! Придет в лавку и, что ни попадет, всё берет: сукна увидит штуку, говорит: «Э, милый, это хорошее суконцо: снеси-ка его ко мне». Ну и несешь, а в штуке-та будет без мала аршин пятьдесят.
Неужели? Ах, какой же он мошенник!
Ей богу! такого никто не запомнит городничего. Так всё и припрятываешь в лавке, когда его завидишь. То есть, не то уж говоря, чтоб какую деликатность, всякую дрянь берет: чернослив такой, что лет уже по семи лежит в бочке, что у меня сиделец не будет есть, а он целую горсть туда запустит. Именины его бывают на Антона, и уж, кажись, всего нанесешь, ни в чем не нуждается. Нет, ему еще подавай: говорит, и на Онуфрия его именины. Что делать? и на Онуфрия несешь.
Да это просто разбойник.
Ей, ей! А попробуй прекословить, наведет к тебе в дом целый полк на постой. А если что, велит запереть двери: я тебя не буду, говорит, подвергать телесному наказанию или пыткой пытать — это, говорит, запрещено законом, а вот ты у меня, любезный, поешь селедки!
Ах, какой мошенник! Да за это просто в Сибирь.
Да уж куда милость твоя ни запровадит его, всё будет хорошо, лишь бы, то есть, от нас подальше. Не побрезгай, отец наш, хлебом и солью: кланяемся тебе сахарцом и кузовком вина.
Нет, вы этого не думайте: я не беру совсем никаких взяток. Вот, если бы вы, например, предложили мне взаймы рублей триста, ну тогда совсем дело другое: взаймы я могу взять.
Изволь, отец наш. Да что триста! Уж лучше пятьсот возьми, помоги только.
Извольте: взаймы — я ни слова: я возьму.
Уж, пожалуста, и подносик вместе возьмите.
Ну, и подносик можно.
Так уж возьмите за одним разом и сахарцу.
О, нет: я взяток никаких…
Ваше высокоблагородие! Зачем вы не берете? Возьмите! В дороге всё пригодится. Давай сюда головы и кулек! Подавай всё! Всё пойдет в прок. Что там? Веревочка? Давай и веревочку! И веревочка в дороге пригодится: тележка обломается или что другое — подвязать можно.
Так уж сделайте такую милость, ваше сиятельство. Если уже вы, то есть, не поможете в нашей просьбе, то уж не знаем, как и быть: просто хоть в петлю полезай.
Непременно, непременно. Я постараюсь.
Кто там? А, что ты, матушка?
Милости твоей, отец, прошу! повели, государь, выслушать.
Пропустить её.
Милости прошу!
Милости прошу…
Да что вы за женщины?
Унтер-офицерская жена Иванова.
Слесарша, здешняя мещанка: Февронья Петрова Пашлепкина, отец мой…
Стой, говори прежде одна. Что тебе нужно?
Милости прошу: на городничего челом бью! Пошли ему бог всякое зло, чтоб ни детям его, ни ему, мошеннику, ни дядьям, ни теткам его, ни в чем никакого прибытку не было.
А что?
Да мужу-то моему приказал забрить лоб в солдаты, и очередь-то на нас не припадала, мошенник такой! да и по закону нельзя: он женатый.
Как же он мог это сделать?
Сделал, мошенник, сделал: побей бог его и на том и на этом свете! чтобы ему, если и тетка есть, то и тетке всякая пакость, и отец, если жив у него, то чтоб и он, каналья, околел или поперхнулся навеки, мошенник такой. Следовало взять сына портного, он же и пьянюшка был, да родители богатый подарок дали, так он и присыкнулся к сыну купчихи Пантелеевой, а Пантелеева тоже подослала к супруге полотна три штуки; так он ко мне: На что, говорит, «тебе муж, он уж тебе не годится». Да я-то знаю: годится или не годится; это мое дело, мошенник такой. «Он», говорит, «вор: хоть он теперь и не украл, да всё равно», говорит, «он украдет, его и без того на следующий год возьмут в рекруты». Да мне-то каково без мужа, мошенник такой! я слабый человек, подлец ты такой! чтоб всей родне твоей не довелось видеть света божьего, и если есть теща, то чтоб и теще…
Хорошо, хорошо. Ну, а ты?
Не позабудь, отец наш! Будь милостив!
На городничего, батюшка, пришла…
Ну, да что, зачем? Говори в коротких словах.
Высек, батюшка.
Как?
По ошибке, отец мой. Бабы-то наши задрались на рынке, а полиция не подоспела, да и схвати меня. Да так отрапортовали: два дни сидеть не могла.
Так что ж теперь делать?
Да делать-то, конечно, нечего. А за ошибку-то повели ему заплатить штрафт. Мне от своего счастья неча отказываться, а деньга бы мне теперь очень пригодилась.
Хорошо, хорошо! Ступайте, ступайте. Я распоряжусь.
Да кто там еще? Не хочу, не хочу! Не нужно, не нужно! Надоели, чорт возьми! Не впускай, Осип!
Пошли, пошли! Не время, завтра приходите!
Пошел, пошел! Чего лезешь?
Ах!
Отчего вы так испугались, сударыня?
Нет, я не испугалась.
Помилуйте, сударыня, мне очень приятно, что вы меня приняли за такого человека, который… Осмелюсь ли спросить вас: куда вы намерены были идти?
Право, я никуда не шла.
Отчего же, например, вы никуда не шли?
Я думала, не здесь ли маминька…
Нет, мне хотелось бы знать, отчего вы никуда не шли?
Я вам помешала. Вы занимались важными делами.
А ваши глаза лучше, нежели важные дела… Вы никак не можете мне помешать; никаким образом не можете; напротив того, вы можете принесть удовольствие.
Вы говорите по-столичному.
Для такой прекрасной особы, как вы. Осмелюсь ли быть так счастлив, чтобы предложить вам стул? Но нет, вам должно не стул, а трон.
Право, я не знаю… мне так нужно было идти.
Какой у вас прекрасный платочек!
Вы насмешники, лишь бы только посмеяться над провинцияльными.
Как бы я желал, сударыня, быть вашим платочком, чтобы обнимать вашу лилейную шейку.
Я совсем не понимаю, о чем вы говорите: какой-то платочек… сегодня какая странная погода.
А ваши губки, сударыня, лучше, нежели всякая погода.
Вы всё эдакое говорите… Я бы вас попросила, чтоб вы мне написали лучше на память какие-нибудь стишки в альбом. Вы, верно, их знаете много.
Для вас, сударыня, всё, что хотите. Требуйте, какие стихи вам?
Какие-нибудь эдакие — хорошие, новые.
Да что стихи! Я много их знаю.
Ну скажите же, какие же вы мне напишете?
Да к чему же говорить, я и без того их знаю.
Я очень люблю их…
Да у меня много их всяких. Ну, пожалуй, я вам хоть это: «О, ты, что в горести напрасно на бога ропщешь, человек…» Ну и другие… теперь не могу припомнить, впрочем это всё ничего. Я вам лучше вместо этого представлю мою любовь, которая от вашего взгляда…
Любовь! Я не понимаю любовь… я никогда и не знала, что за любовь…
Отчего ж вы отдвигаете свой стул? Нам лучше будет сидеть близко друг к другу.
Для чего ж близко; всё равно и далеко.
Отчего ж далеко; всё равно и близко.
Да к чему ж это?
Да ведь это вам кажется только, что близко, а вы вообразите себе, что далеко. — Как бы я был счастлив, сударыня, если б мог прижать вас в свои объятия.
Что это там, как будто бы полетело? Сорока или какая другая птица?
Это сорока.
Нет, это уж слишком… Наглость такая!..
Простите, сударыня: я это сделал от любви, точно от любви.
Вы почитаете меня за такую провинциалку!
Из любви, право из любви. Я так только пошутил, Марья Антоновна, не сердитесь! Я готов на коленках у вас просить прощения. Простите же, простите. Вы видите, я на коленях.
Ах, какой пассаж!
А, чорт возьми!
Это что значит, сударыня, это что за поступки такие?
Я, маминька…
Поди прочь отсюда! слышишь, прочь, прочь! и не смей показываться на глаза.
Извините, я, признаюсь, приведена в такое изумление…
А она тоже очень аппетитна, очень недурна. Сударыня, вы видите, я сгораю от любви.
Как, вы на коленях! Ах, встаньте, встаньте, здесь пол совсем нечист.
Нет, на коленях, непременно на коленях, я хочу знать, что такое мне суждено: жизнь или смерть.
Но позвольте, я еще не понимаю вполне значения слов. Если не ошибаюсь, вы делаете декларацию насчет моей дочери.
Нет, я влюблен в вас. Жизнь моя на волоске. Если вы не увенчаете постоянную любовь мою, то я недостоин земного существования. С пламенем в груди прошу руки вашей.
Но позвольте заметить: я в некотором роде… я замужем.
Это ничего. Для любви нет различия, и Карамзин сказал: «Законы осуждают». Мы удалимся под сень струй. Руки вашей, руки прошу.
Маминька, папинька сказал, чтобы вы… Ах, какой пассаж!
Ну что ты? к чему? зачем? Что за ветренность такая! Вдруг вбежала, как угорелая кошка. Ну что ты нашла такого удивительного! ну что тебе вздумалось? Право, как дитя какое-нибудь трехлетнее. Не похоже, не похоже, совершенно не похоже на то, чтобы ей было восемнадцать лет. Я не знаю, когда ты будешь благоразумнее, когда ты будешь вести себя, как прилично благовоспитанной девице. Когда ты будешь знать, что такое хорошие правила и солидность в поступках.
Я, право, маминька, не знала…
У тебя вечно какой-то сквозной ветер разгуливает в голове; ты берешь пример с дочерей Ляпкина-Тяпкина. Что тебе глядеть на них, не нужно тебе глядеть на них. Тебе есть примеры другие: перед тобою мать твоя. Вот каким примерам ты должна следовать.
Анна Андреевна, не противьтесь нашему благополучию, благословите постоянную любовь!
Так вы в нее?..
Решите: жизнь или смерть?
Ну вот видишь, дура, ну вот видишь, из-за тебя, эдакой дряни, гость изволил стоять на коленях; а ты вдруг вбежала, как сумасшедшая. Ну вот, право, стоит, чтобы я нарочно отказала: ты недостойна такого счастья.
Не буду, маминька; право, вперед не буду.
Ваше превосходительство! Не погубите! Не погубите!
Что с вами?
Там купцы жаловались вашему превосходительству. Честью уверяю, и на половину нет того, что они говорят. Они сами обманывают и обмеривают народ. Унтер-офицерша налгала вам, будто бы я ее высек; она врет, ей богу врет. Она сама себя высекла.
Провались унтер офицерша. Мне не до нее!
Не верьте, не верьте! это такие лгуны… им вот эдакой ребенок не поверит. Они уж и по всему городу известны за лгунов. А насчет мошенничества осмелюсь доложить: это такие мошенники, каких свет не производил.
Знаешь ли ты, какой чести удостоивает нас Иван Александрович? Он просит руки нашей дочери.
Куда! куда!.. Ряхнулась, матушка! Не извольте гневаться, ваше превосходительство, она немного с придурью, такова же была и мать ее.
Да. Я точно прошу руки. Я влюблен.
Не могу верить, ваше превосходительство.
Да когда говорят тебе?
Я не шутя вам говорю… Я могу от любви свихнуть с ума.
Не смею верить, недостоин такой чести.
Да. Если вы не согласитесь отдать руки Марьи Антоновны, то я чорт знает что готов.
Не могу верить: изволите шутить, ваше превосходительство.
Ах, какой чурбан, в самом деле! ну, когда тебе толкуют.
Не могу верить.
Отдайте, отдайте — я отчаянный человек, я решусь на всё: когда застрелюсь, вас под суд отдадут.
Ах, боже мой! Я ей-ей не виноват ни душою, ни телом. Не извольте гневаться! Извольте поступать так, как вашей милости угодно! У меня, право, в голове теперь… я и сам не знаю, что делается. Такой дурак теперь сделался, каким еще никогда не бывал.
Ну, благословляй!
Да благословит бог, я не виноват.
Что за чорт! В самом деле! Целуются. Ах, батюшки, целуются! Точный жених! Ай Антон! Ай Антон! Ай городничий! Вона как дело-то пошло!
Лошади готовы.
А, хорошо… я сейчас.
Как-с, изволите ехать?
Да, еду.
А когда же, то есть… Вы изволили сами намекнуть насчет, кажется, свадьбы.
На одну минуту только… на один день к дяде — богатый старик, а завтра же и назад.
Не смеем никак удерживать в надежде благополучного возвращения…
Как же, как же, я вдруг. Прощайте, любовь моя… нет, просто не могу выразить. Прощайте, душенька!
Да не нужно ли вам в дорогу чего-нибудь; вы изволили, кажется, нуждаться в деньгах?
О нет, к чему это? А впрочем, пожалуй.
Сколько угодно вам?
Да вот тогда вы дали двести, то есть не двести, а четыреста; я не хочу воспользоваться вашею ошибкою — так, пожалуй, и теперь столько же, чтобы уже ровно было восемьсот.
Сейчас! еще, как нарочно, самыми новенькими бумажками.
А, да. Это хорошо. Ведь это, говорят, новое счастие, когда новенькими бумажками.
Так точно-с.
Прощайте, Антон Антонович! Очень обязан за ваше гостеприимство; мне нигде не было такого хорошего приема. Прощайте, Анна Андреевна, прощайте, моя душенька, Марья Антоновна.
Прощайте, ангел души моей, Марья Антоновна.
Как же это вы? Прямо так на перекладной и едете?
Да, я привык уж так. У меня голова болит от рессор.
Тпр…
Так по крайней мере чем-нибудь застлать; хотя бы ковриком. Не прикажете ли, я велю подать коврик?
Нет, зачем? это пустое; а впрочем, пожалуй, пусть дают коврик.
Эй, Авдотья! Ступай в кладовую: вынь ковер, самый лучший, что по голубому полю, персидской, скорей!
Тпр…
Когда же прикажете ожидать вас?
Завтра или послезавтра.
А, это ковер? Давай его сюда, клади вот так! Теперь давай-ко с этой стороны сена.
Тпр.
Вот с этой стороны! Сюда! Еще! Хорошо. Славно будет! Теперь садитесь, ваше благородие!
Прощайте, Антон Антонович.
Прощайте, ваше превосходительство.
Прощайте, Иван Александрович!
Прощайте, маминька!
Эй, вы, залетные!